- Да ты рассказывай! - настаивает Марья Петровна.
- Недавно одну корифейку затравили!
- Что ты!
- Уговаривали добром — не захотела, ну, и завели обманом в одно место и затравили!
- Ах вы, бедокуры! бедокуры! - говорит Марья Петровна, покачивая головой и вздыхая.
- Тебя, Феденька, за эти проделки непременно в солдаты разжалуют, - очень серьёзно замечает Митенька.
- Ещё что!
- Ах, боюсь и я этого! боюсь я, что ты очень уж шаловлив стал, Феденька!
- Так неужто ж им спуску давать!
- Да уж очень ты неосторожно, друг мой! Чай, ведь она, Феденька, плакала!
- Ну что ж… и плакала! смотреть, что ли, на ихние слёзы!
Марья Петровна опять вздыхает, но в этом вздохе не слышится ни малейшей укоризны, а скорее какое-то сладкое чувство удовлетворенной материнской гордости.

Впрочем, она вообще, кажется, не верит, что какая-то женщина может такому красавцу-удальцу отказать: «Когда же, бывало, натянет он на себя свой кавалерийский мундир, а на голову наденет медную, как жар горящую, каску с какими-то чудодейственными орлами на вершине да войдет этаким чудаком в мамашину комнату, то Марья Петровна едва удерживалась, чтоб не упасть в обморок от полноты чувств. — Эк! уж и расползлись! — скажет, бывало, Феденька и дико-торжественно загогочет.

— Да помилуй, мой друг! — вымолвит только Марья Петровна и долго смотрит на своего идола, смотрит без всяких мыслей, кроме одной: «Господи! да неужто же есть на свете такая женщина, которая может противиться моему молодцу!»